Марк Георгиевич Соколянский

Диплом об окончании нашего факультета по специальности «русский язык и литература» получил в 1960 году. Возникший в студенческие годы интерес к английской литературе не был мимолётным: в дальнейшем прежде всего с ней связаны научные поиски и лекторская работа Марка Георгиевича. С 1962 года он работает на кафедре зарубежной литературы, которая сначала относилась к филологическому факультету, а потом – к факультету романо-германской филологии, открытому в университете в 1960 году. В 1964 году в Горьком (ныне – Нижний Новгород) он защищает кандидатскую диссертацию «Б.Шоу и Шекспир» (К вопросу об эволюции реализма в английской драматургии)». Позднее главным объектом изучения становится для него английский просветительский роман. Кроме множества статей, Марк Георгиевич написал о нём две книги: «Творчество Генри Филдинга. Книга очерков» (Киев: Вища школа, 1975) и «Западно-европейский роман эпохи Просвещения: Проблемы типологии» (Киев-Одесса: Вища школа, 1983). В 1982 году в Москве он защитил докторскую диссертацию «Творчество Генри Филдинга и проблема типологии просветительского романа». В 1990 году выходит в свет ещё одна книга профессора М.Г.Соколянского об английской литературе – «Оскар Уайльд: Очерк творчества» (Киев-Одесса: Лыбидь, 1990).

Переезд Марка Георгиевича в Германию в 1993 году не привёл к разрыву связей с Одессой, с родным университетом. Он почти ежегодно приезжает сюда, чтобы принять участие в работе одной-двух научных конференций, сдать в печать очередную свою книжку. Его книги продолжают выходить в Одессе. Они посвящены не только английской литературе, как, например, работа «Перечитывая Шекспира: Работы разных лет» (2000). Назову «И несть ему конца»: Статьи о Пушкине» (1999), «Гоголь: грани творчества. Статьи. Очерки» (2009), «Конечно в Одессе: Малая родина Вл. Жаботинского» (2005). Отдельно отмечу небольшую книжку воспоминаний «Некролог при жизни (рассказы из внутреннего кармана)» (2003). Вообще же, он является автором свыше 300 работ, напечатанных во многих странах мира.

Замечу, что не только профессор М.Г.Соколянский не забывает Одессу, но и Одесса не забывает его. В 2004 году авторитетным жюри, состоящим из известных одесситов, ему была присуждена Международная Дерибасовская премия.

Когда Марк Георгиевич приезжает в Одессу, он почти всегда успевает побывать у нас. Случается, нам удаётся организовать на факультете его лекцию, на которую приходит не меньше преподавателей, чем студентов. Лекция профессора М.Г.Соколянского на любую тему – это захватывающее зрелище для студентов и хороший «мастер-класс» для преподавателей. Вот и теперь мы ожидаем Марка Георгиевича на конференцию, посвящённую Серебряному веку.

Однажды, когда мы принимали профессора М.Г.Соколянского у нас в деканате, я сказал, что осень удалась, если Марк Георгиевич приехал в Одессу и повидался с нами. Я очень надеюсь на то, что и нынешняя осень удастся для всех нас.

Е.М.Черноиваненко

30. 08. 2011 г.

В СЕРЕДИНЕ ПРОШЛОГО ВЕКА

(вспоминая студенческие годы)

 

Страшно представить себе, как давно всё это было! В 1956 году отец мой возглавил кафедру нервных болезней Одесского медицинского института, наша семья переехала из приволжского Ярославля в Одессу, и осенью того же года я приступил к занятиям на втором курсе русского отделения филфака ОГУ. За спиной был первый курс историко-филологического факультета Ярославского пединститута.

Филфак размещался тогда на Преображенской улице, в том корпусе, который нынче полностью отдан Научной библиотеке. Деканат был там, где теперь кабинет и приёмная директора научной библиотеки. В первую смену в этом здании учились студенты истфака, а во вторую – мы. До сих пор не забываются замечательные амфитеатровые аудитории второго и третьего этажей, и даже их номера помню – 14 и 31. Там и слышимость и видимость с любого места была обеспечена точным архитектурным расчётом. (Куда до них типовым амфитеатрам первого этажа казарменного корпуса гуманитарных факультетов, что на Французском бульваре!) Окна некоторых аудиторий выходили в Летний театр горсада, и на последней паре – что уж греха таить! - кое-кто прислушивался не столько к голосу преподавателя, сколько к звучавшей с эстрады лёгкой музыке.

Четыре года, проведённые мной на факультете, вспоминаются как очень доброе время, окрашенное если не в праздничные, то, по крайней мере, в оптимистические тона. Почему так? Мысля ретроспективно, могу назвать несколько причин. Во-первых, то был период т.н. «оттепели», отмеченной пусть ещё дозированной, но значительно большей свободой личности , более богатой духовной жизнью в стране по сравнению с предыдущим десятилетием, ожиданиями перемен к лучшему. Во-вторых, на вузовскую атмосферу накладывал свой отпечаток дух неповторимого города с его, выражаясь бабелевским языком, «запахом моря и акаций», с немалыми, несмотря на не столь уж солидный возраст Одессы, культурными традициями, с ещё сохранившимся юмором коренных жителей, с их своеобразной речью... И, наконец, радовала сама студенческая среда; в нашей группе[1] насчитывалось около тридцати человек, по преимуществу жизнерадостных и симпатичных.

Преподавательский корпус факультета лишь на первый взгляд мог показаться однородным. И люди, и специалисты встречались разные. Наибольший интерес вызывали колоритные личности. Вспомню хоть некоторых из них.

Доцент кафедры руссской литературы Зоя Антоновна Бориневич-Бабайцева, невысокая пожилая дама с властным взглядом, строгим голосом и осанкой, которую могли дать только старое доброе семейное воспитание и классическая гимназия. Помимо работы на кафедре, она ещё руководила Пушкинской научной комиссией Дома Учёных. «Все мы вышли из шинели Пушкина», - любила она на лекциях повторять, перефразируя замечание Достоевского о Гоголе. Мы улыбались, но понимали, что это не оговорка, а глубокое убеждение нашего харизматического лектора. Кроме того, мы уже знали от старшекурсников, что Зоя Антоновна приходилась по материнской линии кузиной поэтессе Вере Инбер. Не знали, правда, тогда мы (а слава высшей силе, не ведали и компетентные товарищи) о другом родственнике Зои Антоновны – её кузене Льве Давыдовиче Бронштейне, вошедшем в мировую историю под громким псевдонимом – Троцкий.

Завкафедрой русского языка профессор Назарий Иванович Букатевич, настоящий долгожитель, покинувший этот мир на 101-м году жизни. Кому-то казалось, что долгожительство проистекало от повышенного комфорта. На самом-то деле Назарий Иванович прожил очень нелёгкую жизнь. На раннем этапе своей научной деятельности активно занимался разными вопросами украинской филологии и этнографии, что во второй половине 1930-х гг. стало поводом для обвинений его в «буржуазном национализме». Шесть лет провёл вдалеке от Украины, в казахстанской Кзыл-Орде; потерял единственного сына. Полностью переквалифицировавшись в лингвиста-русиста, оставался тонким знатоком украинского языка, однако крепко напуганный жизнью, это знание своё напоказ не выставлял.

Читавший столь разные курсы, как «Введение в языкознание» и «История философии», доцент Самуил Яковлевич Коган серьёзно занимался философскими проблемами языка. Курсы свои строил очень чётко, логично, системно. Слушать его было интересно, а следить за его мыслью – легко. При этом он слыл да и был человеком поразительной рассеянности, эмблемой которой служили его очки с невообразимо выпуклыми линзами. Часто уходил он после лекции, забыв на столе аудитории свой портфель, и кто-то из студентов догонял его, вручая забытое. Однажды мы с приятелем видели, как Самуил Яковлевич шёл по улице – одной ногой по мостовой, другой по тротуару; шёл, явно ощущая какое-то неудобство, но так и не мог понять, в чём же собственно дело.

Скромный и тихий интеллигент, доцент кафедры русской литературы Александр Иванович Занчевский представлял династию, важную для истории этого вуза. Его отец Иван Михайлович Занчевский был на пороге ХХ века ректором Новороссийского университета. И этот профессор математики, придерживавшийся традиционных взглядов, не позволил, однако, в 1905 г. жандармскому полковнику со своей свитой проводить обыск в университете. Увольнение со службы и судебное разбирательство предпочёл нарушению нравственных принципов!

Старый латинист Леонид Андреевич Сечкарёв, закончивший в своё время два факультета Санкт-Петербургского университета, видавший в доме своих родителей знаменитого адвоката Плевако, знаток классической музыки и меломан. Всеобщий любимец филологов – и педагогов, и студентов – старший преподаватель физвоспитания на филфаке Аркадий Исаевич Шустер. В прошлом известный в городе гимнаст, затем фронтовик, и долгие годы человек, искренне преданный факультету, предельно добрый и внимательный к студентам.

Случались, конечно, и люди совсем иного толка. Помню, например, одного доцента, заведовавшего кафедрой украинского языка, внешне отличавшегося каким-то плотоядным выражением лица. Побывав в 1958 г. в Москве на Всемирном конгрессе славистов, он затем на общей «политинформации» с экзальтированным блеском в глазах рассказывал студентам об «ошибках» в докладе Романа Якобсона, гордо цитируя чью-то грубую реплику с таким апломбом, как будто бы ему лично пришлось там эту глупость с высокой трибуны артикулировать: «А ми йому тоді сказали: „Ні, шановний Романе Йосиповичу! Ще не доросли ви, мабуть, до фортунатовського розуміння мови!”. Зная тогда лишь по хрестоматийному стихотворению Маяковского и комментарию к нему об одном из крупнейших лингвистов ХХ столетия Р.Якобсоне, могли мы только удивляться агрессивной наглости подобных заявлений совершенно заурядного преподавателя. Правда, вскоре наш „политинформатор” перебрался в какой-то западноукраинский вуз, отметившись под занавес развёрнутым анонимным доносом (в министерство), в котором обливался грязью весь филологический факультет ОГУ. Автора подленького текста тогда на филфаке „вычислили” без труда, но сейчас как-то не хочется называть даже имени этого мелкого зоила.

Помимо учёбы, немалое место в нашей жизни занимали и другие дела: спорт, художественная самодеятельность, внепрограммное чтение, просто молодёжный досуг. Вот написал: «помимо учёбы» - и тут же спохватился. Ведь, главная-то функция вуза – не социализация вчерашних школьников, и не развлекаловка, а именно образование. Прописная, вроде бы, истина, а осознание её приходит к молодым людям часто с большой задержкой. По себе знаю. Первый курс (ярославский) провёл, главным образом, на баскетбольных площадках, притом сдавая сессии на все пятёрки: хорошую среднюю школу закончил, а в институте требования были, к сожалению, невысокие. Набранная инерция сказалась и в пору пребывания на втором курсе ОГУ, но, слава онтогенезу, стал со временем задумываться о том, что «недогружаюсь» умственно и внёс кое-какие коррективы в свой образ жизни.

Нужно ещё учесть, что учебные планы были тогда поразительно несовершенны. Не говорю уж о том, как много времени уходило на такие сверхважные предметы, как история партии, политэкономия социализма, исторический материализм и т. п. Там-то было всё предусмотрено: и обязательное конспектирование первоисточников, и регулярные практические занятия. А вот по курсам литературы семинарских занятий вообще не было. Не было у нас и т.н. просеминаров, на которых студенты, например, Московского, Ленинградского или Тартуского университетов овладевали первоначальными навыками и знаниями по вспомогательным филологическим дисциплинам (научная библиография, архивный поиск, текстология), не было ни музейной, ни архивной практики. Чего только у нас не было!

Тем большая благодарность отдельным преподавателям и многоопытным библиографам научной библиотеки, которые помогали нашему брату (и сестре) выдти за рамки предусмотренных учебными планами школярских требований и смогли поспешествовать тем, кто хотел узнать побольше, смелее развиваться в избранном направлении. Направление же это каждый мыслящий студент определял для себя в конечном итоге сам.

Оценивая собственный студенческий опыт, могу выделить несколько образовательных аспектов, позволяющих сказать, что и для профессионального развития четыре года прошли не совсем зря.

Начну с того, что некоторым могло показаться не первостепенным по важности. Я приехал на второй курс из России, не зная ни слова по-украински, а на филфаке предстояло изучать украинский язык и украинскую литературу, да и некоторые поточные лекции читались на украинском. Хорошо хоть, что нас, приезжих, оказалось несколько, и для нас в течение целого семестра были организованы дополнительные занятия. Занятия-то занятиями, а пока сам не приложишь достаточных усилий, ничего толком и не происходит. До сих пор храню искреннюю признательность своим первым преподавателям украинского языка Марии Максимовне Фащенко и Анисье Поликарповне Григорук, у которых хватало сил и терпения объяснять простейшие слова, выражения и грамматические правила человеку, начинавшему изучение языка с нулевой отметки.

А ещё благодарен я коллеге своего отца по Ярославскому мединституту профессору-рентгенологу, который родом был из Днепропетровска. От него впервые услышал я басни Глебова в оригинале, а главное – дал он мне очень ценный совет: «Читай украинских классиков только в подлиннике и начни с поэзии. Ещё не понимая многих слов, прочувствуй музыку украинского стиха». Как он был прав! Только настоящая поэзия может привить любовь к незнакомому прежде языку. Впоследствии мне довелось не только читать украинские книги и прессу да премного смотреть спектакли украинских театров, но и лекции читать по-украински (в разных странах), и писать для украинских изданий, не полагаясь на помощь переводчиков. Если отсчитывать от начального (нулевого!) уровня, пожалуй, именно в изучении украинского языка и литературы проделал я за те годы самую заметную эволюцию.

Низко кланяюсь памяти своих педагогов по курсу истории зарубежных литератур Елены Петровны Ковальчук и Бориса Александровича Шайкевича. Оглядываясь на то время, могу понять, как они, бедные, ещё были задавлены традицией совсем недавней кампании по борьбе с «низкопоклонством перед иностранщиной», как сковывали их кургузые министерские планы, и всё же, всё же, всё же... По мере своих возможностей стремились они преподать нам, как минимум, узловые моменты истории мировой классической литературы. В научном кружке зарубежной литературы, который самоотверженно вела милая Елена Петровна, зародился мой интерес к английской словесности. Чувствуя недостаточность (мягко выражаясь!) в знании английского, пошёл на вечерние курсы иностранных языков, на которых регулярно занимался в течение трёх лет.

На курсах тогда преподавало несколько замечательных педагогов – классных знатоков языка и методистов. Один из самых молодых наших учителей, серьёзный грамматист, впоследствии возглавлявший кафедру иностранных языков в одном из негуманитарных вузов, почувствовав, что я явно «недогружен» теоретико-языковедческими знаниями, сказал мне как-то, что на филологическом факультете трудятся два первоклассных лингвиста: Моисей Михайлович Копыленко и Виктор Владимирович Мартынов. Об этих людях следует сказать особо.

Когда началсь Отечественная война, Копыленко с третьего курса филфака ушёл на фронт, прошёл всю войну артиллерийским офицером. Дважды был ранен (хромота осталась у него на всю жизнь), после войны закончил образование, проявив тягу и недюжинные способности к лингвистике. Обладал широким диапазоном знаний – от эллинистики до русской лексикологии. Правда, эти знания не были привлекательным качеством для разного рода начальников, и незаурядный языковед доцент Копыленко работал на непрофильной кафедре классической филологии, ведя в группах практические занятия по латинскому языку. В конце 1950-х гг. он покинул родную для него Одессу, переехав в Алма-Ату, где возглавил кафедру в институте иностранных языков, а затем и отдел в академическом институте языка и литературы. Успешно защитил докторскую диссертацию, выпустил целый ряд книг и множество статей в самых солидных изданиях. Был одним из крупнейших в стране специалистов по фразеологии, создал свою научную школу. Умер в конце прошлого века, оставив серьёзный след в языковедческой науке.

В.В.Мартынов был помоложе на несколько лет, но и его война не обошла стороной. Закончив Одесский университет в конце 1940-х гг., он поначалу с головой ушёл в литературоведение, написав и защитив кандидатскую диссертацию о поэзии польского романтика Юлиуша Словацкого. Знание разных европейских языков и теоретический склад ума породили в нём интерес к лингвистическим проблемам, и с годами стал он одним из видных специалистов в области славяно-германских языковых связей и славянского глоттогенеза. Был чуток к новейшим тенденциям в теоретической лингвистике. В Одесском же университете Мартынов заведовал бесформенной общей кафедрой иностранных языков (факультета романо-германской филологии в структуре ОГУ ещё не было), лекционных курсов не вёл, а преподавал в группах немецкий язык. В обоих случаях, как гласит поговорка, «микроскопом заколачивали гвозди».

Если о Копыленко мы в студенческие годы только слышали комплиментарные отзывы от старшекурсников, то с Мартыновым нам просто повезло. На пятом курсе филфака планом было предусмотрено изучение «Общего языкознания». Читали этот курс для русского отделения, прямо скажем, неважные специалисты, пересказывая студентам то, что могли прочесть сами в уже устаревших учебниках. Так случилось, что штатный лингвист-теоретик почему-то в том году отсутствовал, и в порядке исключения «доверили» прочесть курс Мартынову. От этого, тогда ещё молодого, но совершенно седого человека веяло подлинной интеллигентностью; для части аудитории этого было достаточно, чтобы вслушиваться в содержание лекций. Увы, с первой же встречи с лектором-эрудитом стало ясно, что за четыре года учёбы мы не овладели даже категориальным аппаратом современной лингвистики. Многие термины нам были совсем непонятны, имена цитируемых учёных незнакомы. Кого-то это обстоятельство просто оттолкнуло от предмета, у других, включая пишущего эти строки, вызвало желание узнать побольше.

Помню, как мы с моей сокурсницей Л.А.Сандюк, дипломницей В.В.Мартынова, попросили у него список дополнительной литературы, а он пригласил нас посещать занятия лингвистического научного семинара, который сам вёл еженедельно в Доме Учёных. Мы посетили одно занятие и, что называется, «втянулись», почувствовав интерес и уже стараясь не пропускать ни единой возможности приобщения к подлинной науке. Благодаря Виктору Владимировичу мне удалось хоть в какой-то степени ликвидировать свою теоретико-языковедческую безграмотность и приобрести интерес и вкус к этой проблематике, что впоследствии немало помогло и в теоретико-литературных штудиях.

Правда, в год нашего окончания университета и В.В.Мартынов покинул Одессу, переехав в Минск, где возглавил отдел в академическом институте языкознания. Стал доктором наук, выпустил несколько книг (и в Минске, и в Москве), участвовал в работе самых престижных конференций. Снова, как и в случае с Копыленко, потерю понёс только Одессский университет. Жаль было тех студентов, что занимались на младших курсах или поступили учиться позднее: не суждено было им послушать настоящего учёного-языковеда.

Год нашего выпуска – 1960-й – стал для филологического факультета в какой-то мере этапным. Осенью факультет резко расширился. В местном педагогическом институте (сейчас это, наверное, университет или академия?) ликвидировали такой же факультет, а студентов и преподавателей влили в университетский филфак. Соответственно увеличили набор на стационар да открыли ещё вечернее отделение. В то же время перестал существовать как отдельный вуз Одесский институт иностранных языков, вошедший в ОГУ как ещё один филологический факультет, получивший позже иное название – факультет романо-германской филологии.

Но то уже начиналась другая эпоха, и воспоминаниями о ней наверняка поделятся другие.

М.Г.Соколянский,
выпускник факультета 1960 г.,
доктор филологических наук, профессор
(г. Любек, ФРГ)

 

[1] Тогда на дневное отделение русского языка и литературы принимали всего 25 человек. Примерно столько же студентов было и в другой группе нашего курса, которую после закрытия филфака в Измаильском пединституте в том же 1956 г. перевели в ОГУ.